Ольга грохнула тяжелой папкой-регистратором о паркет и вытянула из стопки желтый конверт с актами налоговых проверок за две тысячи двенадцатый год. Еженедельная сортировка документов матери тянулась второй час. Елена Сергеевна поставила фарфоровую чашку на блюдце и двинула пальцем край дубового планшета на столе, выравнивая его строго параллельно кромке.
— Третий раздел по декларациям «УралСтройГрупп» не подшит, — произнесла Елена Сергеевна, не поднимая глаз от реестра. — Переложи в папку с красной маркой и поставь штамп архива.
Ольга развязала льняную тесемку на корешке и вложила лист сверху.
— Звонила тетя Наталья, — сказала Ольга, не отрываясь от документов. — В понедельник они с маленьким Ильей приезжают в Екатеринбург. Мальчику назначили углубленное обследование в областном сурдологическом центре на Серафимы Дерябиной. Им нужны три дня в городе. Нам нужно принять их у себя. Точнее, в твоем кабинете. Здесь как раз стояла раскладная кровать…
Елена Сергеевна выпрямила спину, опустила шариковую ручку в стаканчик и повернулась к дочери.
— Никаких гостей в этой квартире не будет, — ответила она ровным голосом. — Твоя тетка вспомнила о нашем существовании исключительно потому, что билеты до Екатеринбурга дешевле, чем номер в гостинице.
— Илье пять лет, он практически не слышит! — Ольга резко подняла голову. — Нам нужно всего три дня, пока они пройдут аудиометрию и консилиум врачей.
— В Ирбите есть своя городская больница, — Елена Сергеевна передвинула стопку бланков на угол стола. — А Наталья — профессиональная приживалка. Тридцать лет она вспоминает обо мне только тогда, когда ей нужно закрыть свои долги по коммунальным платежам или пристроить очередного родственника на бесплатный ночлег. В две тысячи восемнадцатом она просила денег на крышу, в две тысячи двадцатом — на семена и ремонт печи.
Ольга сжала пальцы на картоне так, что края коробки согнулись.
— Она твоя родная сестра! — произнесла Ольга, удерживая ровное дыхание. — И речь идет о ребенке, который теряет слух.
— Речь идет об элементарном уважении к моему дому, — отрезала Елена Сергеевна, поднимаясь из-за стола и расправляя складку на юбке. — Я тридцать лет проработала главным аудитором компании и строила свой быт не для того, чтобы превращать квартиру в проходной двор для людей, которые не приложили ни одного усилия к собственному благополучию. Поставь папки за две тысячи двенадцатый год на верхнюю полку и закрой шкаф на ключ.
Ольга потянулась к нижней стопке и вытащила пожелтевшую картонную папку с надписью «Личные документы. 1988–1995». Край листа выскользнул из-под скоросшивателя, и на пол упала квадратная черно-белая фотография с зубчатыми краями. На ней на фоне деревянного дома стояли две молодые женщины в ситцевых платьях.
Ольга подхватила карточку, но Елена Сергеевна сделала шаг вперед, вырвала фотографию из рук дочери и вложила ее глубоко между страницами дела. Пальцы матери быстро завязали узкий тесемочный узел.
— Это дом на улице Степана Разина в Ирбите? — спросила Ольга, глядя, как мать задвигает ящик. — Где осталась бабушка Мария?
— Это прошлый век, который не имеет никакого отношения к твоей работе с архивом, — ответила Елена Сергеевна, повернув ключ в замке сейфа дважды.
— Ты бросила ее там одну, — Ольга поднялась с пола, отряхивая колени. — Тетя Наталья осталась ухаживать за лежачей матерью после инсульта, пока ты оформляла перевод в областной трест и закрывала годовые балансы. Ты ни разу не приехала за три года, пока бабушка не умерла!
— Я обеспечивала семью деньгами! — Елена Сергеевна развернулась к дочери, ее голос потерял ледяную монотонность и перешел на резкий сип. — Я высылала ежемесячно сорок процентов своего оклада! Я оплатила сиделку, лекарства и потом — памятник из черного гранита! Если бы я осталась ухаживать за разваливающимся срубом без водопровода, мы бы обе сгнили в этой глуши! Наталья сделала свой выбор. Она выбрала бытовую покорность. Я выбрала карьеру и нормальную жизнь для себя и для тебя.
— Ты выбрала откупиться! — Ольга сделала шаг навстречу. — Ты швыряла им почтовые переводы, чтобы не видеть их нищеты, а теперь обвиняешь сестру в том, что она осталась без гроша, когда отдала молодость на уход за вашей общей матерью!
— Не смей читать мне мораль! — Елена Сергеевна ударила ладонью по полированной столешнице. — Ты не знала той жизни! Ты не видела, как они тянули из меня каждую копейку, считая, что если я пашу по четырнадцать часов в сутки, то обязана содержать весь их клан! Я оборвала эти связи, чтобы ты выросла в человеческих условиях, а не выгребала золу из печи!
Ольга с громким треском захлопнула пластиковую папку-регистратор, выдернула из кармана брюк телефон и начала быстро нажимать на экран.
— Что ты делаешь? — Елена Сергеевна скрестила руки на груди, пристально следя за движениями дочери.
— Я пишу тете Наталье, чтобы они с Ильей брали билеты на утренний автобус, — ответила Ольга, не поднимая головы. — Они остановятся у нас с Денисом.
— У вас? — Елена Сергеевна издала короткий смешок. — В вашей двухкомнатной хрущевке на Уралмаше? Где вы спите на раскладном диване, а у Вики даже нет отдельного письменного стола? Куда ты посадишь глухого ребенка и свою провинциальную тетку? На голова твоему мужу-мебельщику?
— Денис — мастер по реставрации древесины и изготовлению мебели, а не просто «мебельщик», — отчеканила Ольга, пряча телефон в карман. — И в наших сорока двух метрах есть место для людей. Денис уже сказал, что привезет из мастерской кушетку и установит ее в детской. Мы найдем место и найдем деньги на обследование.
— Ты вешаешь на себя чужие проблемы из-за глупого популизма! — Елена Сергеевна наступила на дочь, указывая пальцем на дверной проем. — Твой муж не способен заработать на нормальное жилье, а ты тащишь в дом чужие болячки! Вы живете в хаосе, перебиваетесь случайными заказами и вечно изображаете из себя милосердных благодетелей!
— Денис дает мне и Вике то, чего в этом доме не было никогда! — громко произнесла Ольга. Ее подбородок задрожал, но шаг назад она не сделала. — Он дает нам право на ошибку, на шум, на усталость и на нормальные человеческие чувства! У нас на кухне можно громко смеяться и ронять чашки, и за это никто не вычитает баллы из личного рейтинга! Мой муж не пересчитывает квитанции до копейки и не требует от пятилетнего ребенка стоять по стойке «смирно», когда бабушка изволит отдыхать!
Ольга стремительно вышла в прихожую, сорвала с вешалки пальто и накинула его на плечи, не попадая рукавом в пройму. Елена Сергеевна встала в проеме между гостиной и коридором, выпрямив спину.
— Если ты шагнешь за эту дверь с этим решением, — произнесла Елена Сергеевна сухо, — ты можешь не приходить сюда на следующей неделе. Мой архив я разберу сама или найму человека по объявлению.
Ольга замерла. Она повернулась к матери, расстегнула боковой карман сумки, достала плотный лист бумаги, сложенный вчетверо, и положила его на узкую консоль под зеркалом.
— Что это? — спросила Елена Сергеевна, не шевельнувшись.
— Это рисунок Ильи, — ответила Ольга, вдевая руку в рукав пальто. — Он прислал его по почте месяц назад нашей Вике. Глухой пятилетний мальчик из Ирбита нарисовал для твоей внучки весь свой мир: дом, собаку, поезд и ее саму с красным шариком. Вика знает наизусть имя этого мальчика. Она знает, что у нее есть троюродный брат. И она спрашивает о нем каждый день.
— Какое это имеет отношение к делу? — щеки Елены Сергеевны покрылись бледными пятнами.
— Самое прямое! — Ольга нагнулась к сапогам, с треском застегивая молнию. — Моя дочь знает о родственниках из провинции больше, чем о собственной бабушке! Потому что ты забаррикадировалась в этих четырех стенах, окружила себя фарфором, отчетами за девятносто пятый год и стерильным порядком! Ты превратила свою жизнь в кладбище! В тех людях есть жизнь и взаимовыручка, а в этой квартире — только гордыня, пыль и твоя вечная злоба на весь мир за то, что кто-то смеет жить не по твоей инструкции!
Ольга схватила ручку входной двери, повернула тяжелый замок, шагнула на лестничную площадку и с силой притянула к себе массивную деревянную дверь. Глухой удар замка разнесся по подъезду.
Елена Сергеевна осталась стоять в прихожей. В квартире установилась полная тишина, в которой слышалось только ее собственное тяжелое дыхание.
Она медленно подошла к консоли, взяла сложенный лист бумаги и развернула его. На плотном листе цветными карандашами были нарисованы кривые фигуры людей, держащихся за руки около большого дома с трубой. В углу кривыми печатными буквами было выведено: «Вике от Илии».
Елена Сергеевна сжала край листа, затем осторожно разгладила его ладонью и прошла в кабинет. На паркете лежали неразобранные папки за тринадцатый год, тесемки свисали на пол, на столе остался нераспределенный реестр.
Она села в кресло, потянулась к ручке, чтобы продолжить сверку бланков, но пальцы соскользнули с пластика. Ручка упала и покатилась по столешнице, скатившись на ковер. Елена Сергеевна попыталась поднять папку с пола, но картон выскользнул из рук, и десяток листов с печатями налоговой инспекции рассыпался по полу.
Она опустила руки на колени. Воздух в груди застрял сухим комом. Она перевела взгляд с фарфоровой чашки на закрытый сейф, затем на рисунок с красным домом. Ни один документ в этих папках за тридцать лет не содержал ни единого упоминания о ней самой как о живом человеке — только цифры, отчеты, сметы, акты и подписи ликвидационных комиссий.
Елена Сергеевна поднесла ладони к лицу, зажала губы и впервые за тридцать лет бессильно откинулась на спину кресла, закрыв глаза.
Утром следующего дня Елена Сергеевна сидела за письменным столом в кабинете. Перед ней лежала последняя папка за четырнадцатый год — подшитая, завязанная на ровный узел. На углу стола стоял тяжелый серебряный подстаканник с гравировкой «1965 год» — вещь ее отца, привезенная когда-то из Ирбита. Она взяла салфетку, тщательно протерла ручку подстаканника, поставила его на край стола и взяла мобильный телефон.
Она набрала номер дочери. Трубку сняли после четвертого гудка.
— Да, мама, — раздался голос Ольги. На заднем плане слышался шум закипающего чайника и детский смех.
Елена Сергеевна откашлялась, выпрямила спину и сжала корпус телефона пальцами.
— Во сколько приходит автобус из Ирбита в воскресенье? — спросила она. Голос прозвучал сухо, но на слове «автобус» слегка сорвался.
В трубке наступила пауза.
— В девять пятнадцать утра на Северный автовокзал, — ответила Ольга после секунды замешательства. — Мы с Денисом встречаем их на машине.
— Не надо на вашей машине, — перебила Елена Сергеевна, вставая и подходя к окну. — Денис пусть возьмет на работе вместительный фургон, если у него есть. У них наверняка сумки. Я сегодня утром позвонила своему бывшему заместителю, у него племянник работает заведующим отделением в сурдологическом центре. Обследование на Серафимы Дерябиной пройдете за один день, без очередей. Я оплачу коммерческий стационар и консилиум.
В трубке молчали.
— Мама, они забронировали… — начала Ольга.
— Ничего они не забронировали, — отрезала Елена Сергеевна. — В воскресенье в двенадцать тридцать обед. У меня в гостиной раскладной стол на двенадцать персон. Поместятся все. Включая твоего Дениса и Наталью. Илья пусть возьмет с собой карандаши.
Она не стала ждать ответа и первой нажала кнопку отбоя, положив телефон рядом с серебряным подстаканником.
Справедливо ли поступила Ольга, поставив матери жесткий ультиматум и вскрыв старые семейные раны ради помощи родственникам?
