«Неси, река, цветы моей маме»: пронзительный финал рассказа о сломанной судьбе Ксюши

Это окончание истории. Начало рассказа о Ксюше читайте здесь

Иголочка щелкнула о подушечку безымянного пальца с сухим треском. Ксюша вздрогнула, втянув голову в плечи. На серой, покрытой мурашками коже набухла темная рубиновая капля.

— Сиди ровно, не дергайся, — проворчал седой мужчина в помятом спортивном костюме, прижимая к пальцу стеклянный капилляр. — Вены слиплись, как у старухи. Воду вообще пьешь?

— Пью, — сорвалось с сухих, обметанных белой коркой губ.

Врач капнул кровь на белую полоску экспресс-теста, положил пластиковый прямоугольник на край полированного трюмо и брезгливо стянул резиновые перчатки. Они шлепнулись на дно мусорного ведра. В спальне с наглухо задернутыми бархатными портьерами стоял застоявшийся дух дешевого дезодоранта, несвежего постельного белья и табака.

На контрольной зоне теста медленно проступила первая багровая черта. Спустя десять секунд рядом с ней налилась ядовитым малиновым цветом вторая.

Дверь распахнулась без стука. Альбина вошла, окутанная плотным облаком мускусных духов, с зажатой в зубах тонкой сигаретой. Пепел с кончика упал на ворсистый ковер.

— Ну? — она прищурилась сквозь дым на доктора. — Что там?

— Вторичный, — мужчина защелкнул замки на потрепанном саквояже. — Рецидивный. Папулы на шее видела? Титры зашкаливают. Ей не клиентов в койку класть, а в кожвен ложиться на стационар. Месяца на три, если печень не отвалится.

Альбина замерла. Сигарета в ее пальцах дернулась. Она медленно перевела взгляд на Ксюшу, съежившуюся на краю широкой кровати в коротком шелковом халате.

— Повтори.

— Сифилис, Альбина. Запущенный. Кто из твоих постоянных к ней ходил за последний месяц — всех под нож и на уколы.

— Ах ты дрянь, — сиплый шепот хозяйки салона перешел в свист. Она шагнула к шкафу, распахнула зеркальные дверцы и вышвырнула на паркет китайский клетчатый баул. — Встала. Быстро.

— Альбина Сергеевна… — Ксюша попыталась подняться, но колени подогнулись, в висках застучали мелкие молоточки. — Мне некуда идти. У меня температура со среды, я же говорила…

— Мне плевать, куда ты пойдешь! — Альбина сгребла с полок свитера, застиранные джинсы и швырнула комья ткани в раскрытую сумку. — Ты моих гостей заражать вздумала?! Через сорок минут Барский приедет! Он мне за эту заразу башку оторвет и под лед пустит! Ключи на стол!

Она вырвала из рук Ксюши смартфон, сунула его в карман своего шелкового халата, а взамен бросила на пол две мятые тысячные купюры.

— Пальто накинула и пошла вон. Попробуешь вякнуть или адрес ментам слить — я скажу, чьи часы из сейфа пропали. Тебя на первом же вокзале сгноят в спецприемнике. Пошла!

Тяжелая бронированная дверь квартиры захлопнулась за спиной с глухим щелчком запирающихся ригелей. На лестничной клетке тянуло сквозняком из открытой форточки. Ксюша натянула дешевку-дубленку прямо на голое тело под халатом, вцепилась онемевшими пальцами в скользкие ручки баула и шагнула вниз по бетонным ступеням.

Ветер на парковке у делового центра швырял в лицо колючую ледяную крупу. Ксюша сидела на бетонной полусфере у въездного шлагбаума, поджав ноги в тонких ботинках. В трех метрах от нее у раскрытого фургона двое рабочих в замасленных робах сгружали на паллеты тяжелые чугунные тормозные барабаны.

Один из них, высокий, с надсадно согнутой спиной и клочковатой сединой на затылке, уронил железку на асфальт. Раздался глухой звон. Мужчина выругался хриплым, пропитым басом и вытер лоб тыльной стороной запястья.

Ксюша вгляделась в его профиль. Сизый нос, глубокие борозды у рта, обвисшие щеки, заросшие недельной щетиной. Но ямочка на тяжелом подбородке осталась прежней.

— Олег?

Мужчина вздрогнул, медленно повернул голову. Его налитые мутной краснотой глаза уставились на нее с тупым раздражением.

— Чего надо? Мелочи нет.

— Олег, это я. Ксюша. С комбината.

Он замер, приоткрыв рот. Желтые, с темным налетом зубы обнажились в неровном оскале. Он оглядел ее короткую дубленку, синяки под глазами, торчащий из-под застежки край грязного шелкового халата.

— Лапина? — он сплюнул вязкую темную слюну под колесо фургона. — Ты откуда здесь нарисовалась?

— Выгнали меня, — тихо сказала она. Пальцы в карманах судорожно комкали две бумажки. — Жить негде.

Олег оглянулся на напарника, крикнул в глубину кузова: «Серёга, я отойду на пятнадцать минут, колено прихватило!» — и кивнул Ксюше в сторону промзоны:

— Топай за мной. Сумку тащи сама, спину ломит.

Его угол оказался в полуразрушенном шлакоблочном боксе нелегальной авторазборки. Пахло гарью, перекисшим борщом и кошачьей мочой. На самодельном верстаке стояла заляпанная парафином свеча, воткнутая в банку из-под сайры. Олег достал из-под топчана пластиковую полторашку с мутной жидкостью, плеснул на два пальца в треснувшие одноразовые стаканчики.

— Дерябни, — буркнул он, протягивая ей посуду. — Отпустит.

Ксюша выпила залпом. Жидкость обожгла пищевод едким спиртовым огнем, перехватила дыхание. Она закашлялась, прижимая ладонь к груди.

— Вот так, — ухмыльнулся Олег, опрокидывая свой стакан. Он опустился на скрипнувший топчан, уперся локтями в колени. — Видишь, как жизнь крутит? Из-за твоего деда-паршивца меня тогда под зад коленкой выставили. Светка узнала — на развод подала, тесть квартиру отобрал до нитки. Я сюда прибился, слесарю за копейки. А ты, погляжу, пристроилась была? Накрашенная вся, только воняет от тебя лекарствами. Бабки есть?

— Нет, — Ксюша опустила глаза на носки своих стоптанных ботинок. — Все отобрали.

— А выродок где? — он прищурился, вглядываясь в ее лицо. — Родила тогда?

— Нет ее, — выдавила она, чувствуя, как внутри все стягивается в ледяной тугой узел. — В младенчестве сгинула.

Олег равнодушно хмыкнул, потянулся за бутылкой:

— И правильно. Одной обузой меньше на этом свете. Сама еле коптишь.

К полуночи свеча догорела, чадя черным фитилем. В темноте бокса слышалось лишь тяжелое сопение Олега и скрежет мышей под досками пола. Он зашевелился, матрас прогнулся. Тяжелая, воняющая соляркой и табаком рука легла Ксюше на бедро, грубо подминая подол халата.

— Чего лежишь столбом? — прохрипел он ей в ухо. — Пустил погреться, так отрабатывай. Не барыня небось, привычная.

Ксюша замерла. В горле застрял сухой ком. Она дернулась было в сторону, ладонь уперлась в его колючий подбородок:

— Не надо, Олег… Я больная. Нельзя мне.

— Заткнись, — он навалился на нее всем весом, вдавливая затылок в засаленную подушку. — Все вы больные, когда платить не хотят.

В темноте перед ее глазами вспыхнули малиновые полосы на белом пластике теста. Лицо Олега было в паре сантиметров — тяжелое, потное, с распахнутым горячим ртом. Дрожь в ее руках внезапно прекратилась. Пальцы разжались, скользнули по его засаленной куртке вверх и сомкнулись на его шее, притягивая мужчину к себе.

— Бери, — прошептала она в его потную щеку, широко разводя сведенные судорогой ноги. — Бери все, Олег. Теперь поровну будет. На двоих.

Он с глухим рыком рванул на ней ткань, не заметив, как ее ногти впились в его затылок до крови.

На рассвете, пока он храпел лицом в стену, пуская слюну на матрас, Ксюша выбралась из бокса.

Офис адвокатского бюро Барского располагался на первом этаже монолитной высотки. К восьми утра гранитные ступени крыльца покрылись тонкой коркой льда. Ксюша сидела на ступеньке, пряча лицо в поднятый воротник. Баул стоял у ног.

Черный немецкий седан бесшумно прижался к бордюру в половине девятого. Шофер распахнул заднюю дверь. Валерий Аркадьевич вышел степенно, поправляя кашемировое пальто. На его чисто выбритой шее, чуть выше белого воротничка рубашки, алело небольшое шелушащееся пятно.

— Валерий Аркадьевич, — Ксюша поднялась, пошатнувшись от резкого движения.

Барский замер на нижней ступени. Его холеное лицо вытянулось, взгляд упал на ее синяки под глазами, на взъерошенные сальные волосы, на грязный баул. Пятно на его шее налилось густым свекольным цветом.

— Ты что здесь делаешь? — процедил он сквозь зубы, не разжимая челюстей и косясь на стеклянные двери, за которыми уже маячил охранник.

— Меня Альбина выгнала… Возьмите полы мыть в конторе. Хоть в подвале, хоть ночью. Мне есть нечего.

Барский шагнул к ней вплотную. Его тяжелый кожаный портфель с металлическими углами взлетел без замаха и с сухим хрустом врезался ей в переносицу.

Ксюша опрокинулась на спину, затылок глухо стукнулся о гранит. В глазах брызнуло белое пламя.

— Тварь подзаборная, — зашипел Барский, наклоняясь над ней. Изо рта его брызгала слюна. — Ты меня сгноить решила?! Я в субботу к профессору ездил, кровь сдавал! У меня семья, контракт с губернатором! По сто двадцать первой пойдешь лес валить, падла!

Он со всей силы пнул ее китайский баул. Молния с треском разошлась, застиранные кофты и трусы полетели на проезжую часть прямо под колеса выезжающего со двора мусоровоза.

— Чтоб духу твоего в этом квартале не было, — бросил он охраннику, вытирая платочком уголок портфеля. — Уберите эту падаль от крыльца.

Ксюша поднялась на четвереньки, размазывая по подбородку теплую соленую кровь, хлещущую из носа. Подхватив с асфальта пару разорванных тряпок, она побежала, хромая на левую ногу, не разбирая дороги.

Улица вывела ее к набережной. Впереди горбом вздымался вантовый пешеходный мост через Туру. Ксюша взбежала на настил, спасаясь от несущихся машин, добежала до середины и ухватилась за ледяные железные перила.

Внизу текла река — свинцовая, тяжелая, в маслянистых разводах. У бетонных опор вода закручивалась в темные, ненасытные воронки, с чавканьем затягивая в глубину обломки веток и пластиковые бутылки.

Ксюша глянула вниз, и воздух застрял у нее в гортани.

В мутном сером водовороте прямо под опорой ей показалось белое пятно. Оно кружилось, всплывая: крохотное личико с раздутыми синими щеками и круглыми стеклянными глазами, смотрящими прямо на нее.

— А-а… — беззвучный хрип вырвался из ее горла.

Ноги подломились. Ксюша рухнула на колени на дощатый настил, вжалась лицом в мокрые доски, закрывая голову руками. Сердце колотилось в горле, в ушах стоял рев падающей воды, смывающей берег, утягивающей на дно. Она поползла назад к берегу на животе, царапая ногтями мокрый брус, захлебываясь собственным криком, лишь бы подальше от перил, подальше от черной бездны.

В полуподвальной прачечной придорожного мотеля «Урал» свет не выключали никогда. Вдоль стен ревели четыре промышленных барабана, от которых пахло едким натрием, хлорной известью и сырыми простынями. Клубы пара стояли под низким сводчатым потолком, оседая каплями на сером бетоне.

Ксюша вытаскивала из котла кипящее белье деревянными щипцами. Руки ее до локтей покрылись красными шелушащимися пятнами, пальцы не разгибались от постоянной сырости. Волосы вылезали целыми прядями — каждое утро на продавленной раскладушке за ширмой оставался темный войлочный ком.

Глухонемой кочегар Михалыч подошел сзади, тяжело хлопнул ладонью по железному баку: Бум!

Ксюша вздрогнула, выронив простыню обратно в мыльную жижу.

Михалыч выразительно постучал пальцем по циферблату своих наручных часов, ткнул в сторону горы грязных скатертей из ресторана и отрицательно замотал головой, скривив беззубый рот.

— Сейчас, Михалыч, — шепотом отозвалась она, зная, что он не слышит. — Сейчас докручу.

Голова раскалывалась. Боль пульсировала в затылке тугими, горячими толчками. Каждый раз, когда открывался кран и вода с грохотом наполняла железный чан, Ксюшу начинало трясти мелкой, неостановимой дрожью. Горло перехватывало спазмом, к горлу подкатывала тошнота.

Ночью, лежа на скрипучем брезенте раскладушки, она смотрела на трубу вентиляции. Сквозь сон доносился один и тот же звук: шуршание осыпающегося под детским тельцем щебня. И тихий, прерывистый писк, тонущий в гуле заводских печей.

Она села на постели, запустила пальцы под подкладку старой куртки. Нащупала три замусоленные пятисотенные купюры — остаток от выданной на прошлой неделе копеечной платы.

— К Яночке, — прошептали запекшиеся губы в темноту подвала. — Найти холмик. В ноги упасть. Прости, сказать… Прости меня, маленькая.

Июльский полдень над моногородом висел тяжелым, раскаленным маревом. Заводские трубы выплевывали в рыжее небо плотный серый дым. На старом фабричном кладбище стрекотали кузнечики в некошеной полыни.

Ксюша брела меж ржавых железных оград. Полы ее грязного балахона цеплялись за колючий репейник. Ноги в растоптанных кроссовках еле передвигались. Она всматривалась в каждую полусгнившую фанерную табличку, искала крошечный холмик, жестяную звездочку или белый безымянный крест.

Ничего. Только оплывшие могилы стариков да заросший железный памятник с фотографией отца: «Лапин С.В. 1952–1998».

Значит, не нашли. Значит, никто не поднял с берега. Утащило водой, разбило о камни, унесло на тридцатиметровую глубину.

Она повернулась и побрела прочь от погоста — к промзоне, к карьерным отвалам.

У карьера было пусто. Вода внизу казалась густой, застывшей смолой. Отражающиеся в ней известняковые скалы выглядели мертвыми зубами допотопного ящера. На том самом месте, на сыпучем глинистом скосе, все так же темнела острая сланцевая крошка.

Ксюша опустилась на колени. Сорвала несколько стеблей горькой полыни, оборвала пыльные головки ромашек, торчащие из трещины в камне. Пальцы плохо слушались, но она упрямо сплетала их в кривое, неровное кольцо.

Страх перед водой вдруг исчез. Внутри стало удивительно тихо и пусто, будто выключили гудящий станок, работавший пять лет без остановки.

— Я сейчас, маленькая, — шепнула она сухими губами, поднимая венок. — Я иду.

Сверху, с тропы за облепиховыми зарослями, раздался звонкий, заливистый детский смех.

Ксюша вскинула голову. Чужой голос резанул по натянутым нервам, как лезвие. Она испуганно дернулась назад, пытаясь спрятаться за выступ скалы, подошва стоптанного кроссовка сорвалась с сухого пласта.

Сланец под ногой подался, шурша и осыпаясь.

Она не успела вскрикнуть. Небо кувыркнулось, серые скалы взлетели вверх, и тело с глухим, страшным ударом вошло в ледяную толщу воды.

Холод мгновенно сковал судорогой бедра и живот, переломанные кости отозвались забытой дикой болью. Но Ксюша не стала грести. Она не сделала ни единого движения руками. Наоборот — широко раскрыла рот, впуская в себя тяжелую, горькую, пахнущую железом глубину. Тьма сомкнулась над ней без единого звука.

По верхней кромке карьера неторопливо шла пожилая женщина в выцветшем ситцевом платке, тяжело опираясь на березовую палку. Свободной рукой она крепко держала за запястье маленькую девочку в ярком сарафане в горошек.

Девочка подпрыгивала на каждом шагу, размахивая круглым пышным венком из крупных одуванчиков.

— Бабушка, ну пусти, я сама положу! — звенел детский голос. Синие, пронзительно-яркие глаза девочки светились на круглом, загорелом лице с глубокой ямочкой на подбородке.

Тамара Павловна остановилась у пологого спуска к воде, перевела дыхание. Глубокие морщины на ее лице казались темными трещинами на сухой глине. Она посмотрела на гладь карьера. Далеко от берега расходились слабые, едва заметные круги, угасающие на маслянистой поверхности.

— Осторожно спускайся, Яночка, — глухо сказала старуха, сжимая узловатыми пальцами набалдашник палки. — К самой воде не подходи, берег сыпучий.

Девочка присела на корточки, вытянула ручки и осторожно опустила венок на прозрачную у берега кромку. Легкий порыв ветра подхватил желтые цветы и медленно погнал их к середине водоема.

— Бабуль, — Яна подняла голову, щурясь от яркого солнца. — А маме на небе видно мой венок? Ты говорила, она далеко уехала, на север, и ей там тепло?

Тамара Павловна медленно опустила тяжелую, огрубевшую ладонь на светлую макушку внучки. Дрожащей щепотью она перекрестила темную воду карьера, задержав руку над пустотой.

— Видно, Яночка, — хрипло выговорила старуха, смахивая тыльной стороной ладони сухую соринку из уголка глаза. — Всё она теперь видит. Пойдем домой, внученька. Картошка на плите стынет.

Как вы считаете, заслужила ли Ксения такой финал или ее судьба — лишь неизбежное следствие ошибок окружающих? И стоило ли бабушке скрывать от девочки правду о ее настоящей матери?