В открытый створ ворот склада готовой продукции вместе с сизым выхлопом погрузчика втягивало липкий, душный запах цветущей под забором дикой сирени. Ксюша наклеивала желтые этикетки на картонные короба с ампулами. Пальцы от монотонного движения одеревенели, подушечки стерлись о шершавый упаковочный скотч до блеска. Тонкий бязевый халат лип к лопаткам.
Шаги за спиной прошуршали по бетонной пыли без стука подошв. Ксюша не успела обернуться: тяжелый засов ворот с глухим лязгом врубился в паз. Рука в жестком манжете форменной рубашки легла ей на затылок, пальцы сгребли волосы вместе с резинкой и вжали лицо в штабель деревянных поддонов.
— Чего дергаешься? — горячий перегар с ментоловой жвачкой ударил в ухо.
Олег навалился сзади всем весом, прижимая ее к сосновым доскам. Колючая щепка вонзилась в щеку. Ксюша попыталась дернуть локтем, но он перехватил оба ее запястья одной ладонью, вывернул за спину до сухого щелчка в суставах и толкнул вперед, на цинковый упаковочный стол. Стопки картонных ярлыков взлетели веером и зашуршали по полу.
— Олег Николаевич, смена еще… пустите, — выдохнула она в металл, царапая ногтями гладкую оцинковку. Горло перехватило, звуки выходили сиплыми, словно сквозь вату.
— Хвостом крутишь тут, — он рванул подол халата, хлипкие пуговицы брызнули в стороны, застучав по коробкам. — В тонком ходишь, светишь исподним перед грузчиками. Думаешь, не вижу? У меня Светка на сохранении третью неделю лежит, пальцем тронуть не дает, а ты тут выхаживаешь.
Острая, разрывающая боль вошла в сухое тело без подготовки. Металлический край стола врезался в ребра при каждом толчке. Ксюша зажмурилась так, что под веками заплясали багровые пятна, и прикусила губу до соленого привкуса. В углу под потолком монотонно зудела люминесцентная лампа.
Когда все кончилось, Олег отступил на шаг. Раздался резкий металлический звук застегиваемой молнии, шорох приглаживаемых на бедрах форменных брюк. Он достал из нагрудного кармана влажную спиртовую салфетку, тщательно вытер пальцы и бросил смятый ком на пол рядом с ее лицом.
— Рот откроешь — мать твоя из процедурного кабинета с волчьим билетом вылетит. Я тест на списание спирта устрою, живо статью нарисуют. Уяснила?
Засов снова лязгнул. Шаги затихли в гулком пространстве цеха. Ксюша сползла со стола на пыльный пол, сжимая разорванные полы халата. Между бедер тянуло липкой саднящей теплотой, а в воздухе все так же приторно и неподвижно стоял запах сирени, смешанный с мазутом.
В ноябре стекла в конторе логистики заплывали серыми потеками. Дождь со снегом хлестал по жестяным подоконникам, от чугунной батареи тянуло сырой пылью.
Ксюша вытащила из кармана куртки сложенный вчетверо лист термобумаги. Край был замят, синие пиксельные строчки уже начали выцветать от тепла пальцев. Она положила бумагу на край стола Олега, поверх путевых листов.
— Семнадцать недель, — сказала она тихо, глядя на его начищенные туфли. — Врач сказала, поздно. Никто не возьмется.
Олег мазнул взглядом по заключению УЗИ, схватил лист, скомкал его в кулаке с сухим хрустом и швырнул в урну под столом, прямо в кофейную гущу. Лицо его потемнело, жилка на виске вздулась сизым узлом.
— Ты с дуба рухнула? — он шагнул к ней, замахиваясь широкой ладонью. — Сама нагуляла, теперь на меня вешать будешь? Иди травись, с лестницы падай, делай что хочешь! С меня ты копейки не снимешь, соплячка!
Ксюша отшатнулась к дверному косяку, но плечи не опустила. Пальцы судорожно вцепились в дверную ручку.
— Я к деду пойду, — выговорила она, глядя ему прямо в переносицу. — К Петру Сергеевичу. Он директору комбината позвонит раньше, чем ты до дома доедешь. Он тебя под корень сгноит, Олег Николаевич. И тестя твоего не испугается.
Замахнувшаяся рука Олега замерла в воздухе. Злость сползла с его лица, оставив серую, липкую растерянность. Он шумно втянул носом воздух, опустил руку и вдруг мягко шагнул вперед. Его ладонь легла ей на затылок — осторожно, почти бережно, как тогда на складе, но пальцы не сжимали волосы, а гладили.
— Дурочка, — прошептал он ей в висок, обдавая запахом дорогого табака. — Чего ты сразу пугать? Не понимаешь, что ли, я сорвался просто? Работы выше крыши. Разве я тебя брошу?
Он притянул ее к себе, прижал ее холодное лицо к теплой шерсти своего свитера.
— В Тюмени филиал открывают. Я туда перевожусь, сниму нам квартиру в центре. Нормальную, двухкомнатную. К Новому году все улажу и тебя вызову. Только деду пока ни слова, поняла? Сама подумай — зачем нам этот вой на весь завод? Все сделаем по-тихому.
Ксюша стояла, уткнувшись носом в его плечо, чувствуя, как отступает ледяной спазм в груди. Она кивнула, слепо цепляясь пальцами за его рукав.
Утром на двери его кабинета висел амбарный замок. Толстая диспетчерша Люда, щелкая семечки над накладными, равнодушно бросила:
— А Русаков всё, рассчитался вчера без отработки. Семью в охапку — и на утренний поезд. В Тюмень перевели с повышением. Вещи контейнером еще на той неделе отправили.
На кухне пахло пригоревшей пшенной кашей и застарелым хлором. Тамара Павловна с размаху опустила тяжелую эмалированную кружку на клеенку — чай выплеснулся темной лужей.
— Сними кофту, — голос матери звучал глухо, с присвистом.
Ксюша стояла у плиты, запахнув полы растянутого отцовского свитера. Пальцы побелели от напряжения.
— Жарко мне, мам.
Мать шагнула вперед, сгребла шерсть на ее животе и рванула вверх. Из-под растянутой вязки кругло и туго выкатился плотный, налитый живот.
Тамара Павловна онемела на секунду, ее зрачки расширились, а потом мокрое вафельное полотенце со свистом рассекло воздух. Удар пришелся Ксюше по губам, обжигая соленой болью. Второй — по шее, третий — по плечам.
— Блядища! — сипела мать, хватая ее за волосы и пригибая к табурету. — На подоле принесла! От Русакова? Думаешь, город не знает? Вся поликлиника пальцами тычет, санитарки в спину ржут! В телеграме уже полощут, фотокарточку твою вывесили! Я ради тебя тридцать лет под утки горб гнула, чтобы ты под женатого мужика легла?!
Она швырнула Ксюшу на пол, выдернула из кармана ее куртки телефон и выскочила в коридор. Железный засов входной двери скрежетнул, отрезая выход. В замке дважды провернулся ключ.
Ксюша лежала на холодном линолеуме. Телефон, оставшийся на тумбочке в прихожей, коротко завибрировал. На треснувшем экране вспыхнуло уведомление из неизвестного номера: «Сдохни, тварь подзаборная. Прыгни со шкафа, может, вытрясешь своего выродка, пока я тебя сама кислотой не облила».
Ксюша поднялась, держась за стену. Подошла к окну. Внизу чернел загаженный голубями карниз. Пустота в голове звенела, как перетянутая струна. Она натянула сапоги, толкнула балконную дверь — та была заколочена, но пожарный лаз между этажами оставался открытым, затянутый лишь ржавой сеткой-рабицей.
Она выбила сетку ногой, протиснулась на узкую железную площадку между четвертым и третьим этажами. Снизу пахло сырым бетоном и кошачьей мочой. Ледяной ветер рванул полы халата. Не глядя вниз, Ксюша перевалилась спиной через железные перила и разжала пальцы.
Удара она почти не почувствовала — только глухой хруст внутри собственного тела, будто под пальто сломали сухую ветку, и мгновенный толчок снизу, выбивший из легких весь воздух. Снег под ней окрасился ржавым. Ноги неестественно вывернулись в коленях, а таз обожгло такой болью, что крик застрял в гортани колючим комом.
Потом были недели на жестком матрасе под вытяжкой, гири на спицах, пробивших кости, запах йодоформа и мать, сидевшая на стуле у койки. Тамара Павловна не подавала утку, не поправляла подушку — она просто сидела, глядя на дочь сухими, выцветшими глазами, и монотонно повторяла:
— Лежишь? Лежи. И выродок твой внутри сидит, никуда не делся. Живучий, как крыса.
Девочка родилась в начале мая — крупная, с синими круглыми глазами и глубокой ямочкой на подбородке, точь-в-точь как у Олега. Назвали Яной.
В двухкомнатной хрущевке стало нечем дышать. Запах кислого створоженного молока въелся в шторы, в обивку дивана, в Ксюшину кожу. Ребенок кричал почти без пауз — монотонно, надрывно, захлебываясь слюной.
Ночью за окном протяжно и тяжело загудел маневровый тепловоз на товарной станции. Звук прошел сквозь стекло, отозвался дрожью в половицах.
Ксюша встала с тахты. Бедра после переломов слушались плохо, таз ныл на сырость тягучей, ноющей болью. Не зажигая света, она натянула поверх застиранной ночнушки старую болоньевую куртку и выскользнула за дверь прямо босиком.
На товарной станции пахло креозотом, сырой землей и нагретым металлом. Острый щебень резал босые ступни. Она подошла к служебному вагону формирующегося состава, ухватившись за холодный железный поручень подножки.
— Куда прешь, шалава? — из тамбура высунулся составитель поездов в засаленной оранжевой жилетке и с размаху толкнул ее в грудь тяжелой брезентовой рукавицей.
Ксюша отлетела на насыпь, ободрав ладони о серый гравий. Из темноты между путей вынырнул луч фонаря, скользнул по ее голым лодыжкам, по распахнутой куртке.
— Ты гляди, подснежник, — сиплый бас принадлежал диспетчеру гаража Семёну. Он пах перегаром, табаком «Прима» и машинным маслом. — Пойдем, погреешься. Чего по путям шастаешь?
Он втащил ее за локоть в шлакоблочную бытовку у тупика. Внутри чадила соляркой самодельная печка, на топчане валялся продавленный армейский матрас в темных разводах. Семён толкнул дверь ногой, накинул крючок и, не говоря ни слова, свалил Ксюшу на топчан.
От резкого удара переполненная грудь отозвалась дикой болью. Ткань ночнушки лопнула под его пальцами. Ксюша попыталась отвернуться к стене, но он навалился всей тяжестью, вдавливая ее лицо в сальную наволочку. Молоко брызнуло сквозь натянутую сизую кожу двумя тонкими струйками, попав ему на щеку.
Семён оскалился, провел шершавым языком по ее ключице, слизывая белые капли:
— Молочная… Соскучилась по кобелю? А говорила — гордая.
Когда он поднялся, застегивая засаленные штаны, Ксюша лежала неподвижно, глядя в закопченный угол потолка. В ушах стоял тяжелый гул. Семён сунул руку в карман бушлата, вытащил клочок плотной бумаги и швырнул ей на живот.
— На, держи на проезд. Заработала. Вякнешь кому — в шлак укатаю, костей не соберут.
Она выползла наружу. На деревянной лавке у закрытого пригородного павильона сидела старуха в пуховом платке, караулившая утреннюю электричку. Ксюша подошла к ней, держась за деревянный брус, протянула измятый клочок:
— Бабушка… на Тюмень это во сколько?
Старуха поднесла бумажку к глазам, подслеповато прищурилась и с сухим смешком сплюнула шелуху от семечек прямо Ксюше под ноги:
— На Тюмень? Ты дура, девка, или обкуренная? Это ж посадочный талон до Рефтинского, да еще прошлогодний, компостированный. Куда тебя несет в таком виде?
Ксюша попятилась. Ноги подкосились, щебень под подошвами поплыл кругом, и она рухнула боком на рельс, чувствуя, как липкая кровь стекает по икрам.
Очнулась она от резкого света фар. Около нее стояла черная ведомственная «Волга». Из распахнутой двери тяжело, опираясь на палку, вышел дед, Пётр Сергеевич. Его жесткое лицо с глубокими старческими складками у губ казалось высеченным из гранита.
— В машину лезь, — глухо бросил он, даже не глядя ей в глаза. — Быстро. Чтоб ни одна блядь на комбинате тебя такой не видела. Живо.
В конце июня окна заклеили пожелтевшими номерами заводской многотиражки — солнце накаляло панельные стены так, что дышать в комнате становилось нечем. Липкая лента от мух свисала с люстры, усыпанная черными точками.
Яна кричала четвертые сутки. У ребенка резались зубы, десны набухли багровыми валиками, крик переходил в свистящий хрип. У Ксюши дергалось правое веко, во рту стоял металлический привкус пересохшей слюны. Она не спала с понедельника. Мир распадался на фрагменты: тиканье настенных часов, запах прокисшей молочной смеси и этот визг, ввинчивающийся прямо в мозг.
Утром она раздела девочку догола, сняла мокрую марлю и положила на подоконник, прямо под раскрытую настежь форточку, откуда тянуло сквозняком. Два часа Ксюша сидела на полу, обхватив колени, и смотрела, как синеет мраморная кожа на худых ребрах ребенка. Девочка только сильнее заходилась плачем, кашляя и суча ножками. Воспаление легких не начиналось.
В три часа ночи крик стал невыносимым. Ксюша поднялась с дивана. Движения ее были плавными, тягучими, будто под водой. Она взяла плотную диванную подушку, подошла к деревянной кроватке и обеими руками прижала ее к лицу ребенка.
Шевеление под пером прекратилось быстро. Ножки дернулись пару раз и затихли.
Дверь распахнулась с треском, выбив щеколду. Тамара Павловна, не спавшая в соседней комнате, коршуном налетела сзади, сшибла Ксюшу на пол и вырвала подушку. Ее лицо перекосило, нижняя челюсть тряслась.
— Тварь! — зашипела мать, наваливаясь сверху и вдавливая ту же самую подушку в лицо Ксюше. — Убийцей стать вздумала?! Под расстрел семью подвести?!
Перья лезли в рот, Ксюша дернулась, задыхаясь, ногти царапнули материнское запястье. Тамара Павловна отшвырнула подушку, вцепилась обеими руками в волосы дочери и волоком потащила ее по коридору, сшибая углы. В ванной она ударила ногой по крану — ледяная струя с ревом ударила в чугунное дно.
Мать схватила Ксюшу за шею и сунула ее голову под воду. Ледяная струя забила в ноздри, обожгла горло. Ксюша захлебывалась, выгибаясь всем телом, судорожно молотя пятками по кафелю. Перед глазами поплыли черные круги. В тот момент, когда легкие уже готовы были втянуть воду, мать дернула ее назад за ворот ночнушки.
Ксюша рухнула на мокрый коврик, со свистом и хрипом втягивая воздух, кашляя и выплевывая воду на пол. Дрожь колотила ее так, что зубы стучали о край эмалированной ванны.
Через открытую дверь из комнаты донесся слабый, прерывистый писк. Ребенок зашевелился. Ксюша подняла мокрое лицо и сквозь пелену слез увидела, как в полутьме комнаты маленькие сизые ручки неуклюже тянутся вверх из деревянной решетки кроватки.
На День металлурга город гудел. В небе над центральной площадью рассыпались зеленые и багровые шары праздничного салюта, эстрадные басы глухо колотили в окна хрущевок, от реки тянуло жареным шашлычным жиром и дешевым пивом.
Ксюша выкатила старую тяжелую коляску с дребезжащим левым колесом на улицу. Мать отпустила ее на полчаса, предупредив, что закроет замок ровно в десять.
На аллее у кинотеатра стояла компания. Бывшие одноклассники в чистых рубашках курили у парапета. Кто-то из парней громко свистнул ей вслед:
— О, Лапина гуляет! Чей приплод-то, Ксюх? Русаковский или всей автобазой скидывались?
Грянул пьяный хохот. Ксюша не повернула головы. Она только крепче сжала пальцы на дерматиновой ручке коляски и свернула с освещенного проспекта в темноту заводских тупиков.
Дорога вела мимо заброшенных шламохранилищ к затопленному технологическому карьеру. Когда-то, прошлым летом, Олег привозил ее сюда на своей иномарке. Вода в карьере была неподвижной, маслянисто-черной и очень глубокой.
Ксюша остановила коляску у самого обрыва. В кармане ветровки пальцы нащупали жесткий угол пятитысячной купюры — той самой, которую Семён сунул ей в бытовке. Бумага была мятой, но целой.
Она стянула с головы косынку, скинула штормовку и швырнула их вниз. Вещи бесшумно упали на черную гладь у кромки воды и медленно пошли ко дну, темнея на глазах.
Ксюша наклонилась к коляске, вынула спящую девочку. Ребенок был тяжелым, теплым, от него пахло сухой детской присыпкой. Она подошла к сыпучему краю карьера. Под ногой захрустел мелкий сланец, осыпаясь вниз с сухим шелестом. Руки поднялись, держа сверток над пустотой.
Пальцы задеревенели. Мышцы свело судорогой, и рука не разжалась.
Сзади, со стороны промзоны, послышались пьяные голоса и звон пустых бутылок: компания молодежи спускалась к воде праздновать.
Ксюша судорожно оглянулась. Торопливо, не глядя ребенку в лицо, она опустила девочку прямо на острую щебенку, на самый край крутого глинистого скоса. Один толчок, одно неловкое движение проснувшегося младенца — и сыпучий грунт сорвется в воду сам.
— Это не я, — прошептали ее сухие, растрескавшиеся губы. — Это берег такой. Осыпь.
Она развернулась и, не оглядываясь, хромая на переломанную ногу, побежала через заросший бурьяном пустырь к огням федеральной трассы. Над городом с треском лопнул последний праздничный салют, озарив горизонт мертвенно-фосфорным светом.
